Катманду, Эверест

[vc_row][vc_column][vc_empty_space][vc_column_text]

Не то, чтобы я боялся… Нет, не так — боялся, конечно, но немного. Поэтому, я попросил водителя-китайца остановиться возле последнего ларька с водой на выезде из городишка рядом с китайско-тибетской границей. Купив три полуторалитровых бутылки воды и пару покрытых слоем пыли пачек кукесов, я чуть успокоился. Катающиеся по заднему сидению видавшего виды Крузера емкости с водой, вселяли мне уверенность в двух следующих днях, а кислородный баллон (купленный в Катманде), позвякивающий регулятором и маской в багажнике — в двух последних днях моей вылазки.

На 5100 — в северный базовый лагерь Эвереста из Катманды едут обычно 3-4 дня. У меня их не было. Я даже боялся признаться себе, что у меня нет и тех двух недель, чтобы залезть на Северное Седло Эвереста, на которое обычно закладывают месяц. Пятнадцать килограммов назад я бы не столь оптимистично всматривался в даль майских праздников. Но, побегав и попрыгав пару месяцев, я надеялся на быстрое чудо в Гималаях.

Первая акклиматизационная ночь прошла в холодной гостинице на полдороге к горе. Всего 3500, но когда идешь вверх по единственной улице зачуханой деревни размером с убитый квартал района ДВРЗ, одышка напоминает тебе о том, что прыгать нужно было не 2 месяца, а 2 года. Все местные дети, видя редких белых, крутят ладошкой над головой и лопочат примерно следующее: «Что, фигово тебе? Головка бо-бо? А ты поживи здесь всю жизнь — и будешь на Эверест бегать, как мы на физру!» Если ты родился на трех с половиной километрах, то относительная высота Эвереста для тебя меньше, чем для белого Эльбрус. Ну, а Эльбрус под силу многим, даже не бегающим по два месяца. Вечером того же дня состоялся акклиматизационный выход в Интернет, окончательно меня успокоивший.’

Еще полдня анабиоза в тойоте — и я в чудном хотеле деревни Тингри. Последний оплот цивилизации перед горой. 4400 — нета уже нет, но вода еще есть. Иду на соблазнительный запах ужина в столовке. И первое, что обнаруживаю в своей тарелке супа — жирнейшую муху, торчащую в гороховом вареве как упавший пикирующий бомбардировщик, с задранными вверх шасси. Достаю трофей хлебом и смахиваю на пол с жирными плевками супа. Аборигенского вида пес и кот, подравшись для приличия, жадно сжирают добычу. Туалет же типа сортир, наоборот, порадовал чистотой и опрятностью. Я опять зауважал тибетцев.

В 8 утра срабатывает мой, отлаженный десятилетиями, «будильник кашпировского», и я радостно метусь в упомянутое опрятное заведение. Только устроившись и приготовившись похудеть еще на пару кило, я с ужасом слышу из-под себя чавкающие животные звуки!!! Меня охватывает паника: а что если ща как кто-то хватанет зубами за то самое место!!! Аккуратно, не меняя позы, пытаюсь заглянуть в отверстие, что подо мной. Картина маслом (вернее не маслом, но я промолчу) — огромный як (корова такая тибетская) с удовольствием слизывает мой вчерашний суп! А так как он вновь разогрет, то из ноздрей яка валит густой пар. Заметив, что я замешкался, як вопросительно поднял глаза на меня и задержал театральную паузу, в ожидании продолжения банкета. Я не стал долго расстраивать животное. Обойдя сортир сзади, я понял всю мудрость его устройства — задней нижней стенки не было, туалет стоял на холмике и животные беспрепятственно могли попадать в, так сказать, хранилище. Под холмиком, в очереди на завтрак стояло еще пяток яков, поскольку вчера они видели, что к хотелю подъехала не одна моя машина, а еще несколько.

На выезде из Тингри взгляд сразу упирается в Эверест, открывающийся на горизонте. Подбираясь ближе, Эверест начинает расти в геометрической прогрессии и ты понимаешь, что самое страшное не позади (как я думал после туалета), а таки спереди. Еще через 20 кэмэ дорога делает поворот, и ты понимаешь — что этот «Эверест» — это всего лишь ЧоЙо (самый доступный из восьмитысячников), а сам Эверест — чуть левее, и еще в разы страшнее.

К вечеру третьего дня я добрался до пустого базового лагеря экспедиции клуба «7 вершин». Все люди в это время сидели в финишной точке моего маршрута в этом году — на Северном Седле Эвереста (7000). Перегрузив все барахло из крузера в палатку, я пошел к рации — докладываться командиру всех русских движений на горе — Абрамову. «Ну, говорю, все акей! Добрался, чувствую бодрячком, завтра пойду в средний лагерь, а послезавтра догоню вас в эдванс-лагере на 6400!» «Ну-ну…» — как-то недобро только и сказал Абрамов.

Про Александра (кто не знает) нужно сказать отдельно. Он — фанат. Фанат альпинизма. Фанатов любой области з наше время немного и все они на вес золота. Фанат-осуществитель мечт сотен людей. Мне очень хотелось примкнуть к этим сотням.

Вечером повар экспедиции спросил — что приготовить мне на завтрак? Я сначала принял вопрос за сарказм, но увидев приготовленный ужин, понял что он не шутит. Такого сервиса, как у Абрамова, на Эвересте нет даже у распиаренного каналом дискавери Рассела Брайса. Отдельная палатка каждому, полноростные туалеты, баня на 5100, 6400 (!) и даже рекордный теплый душ на Северном Седле, столовая со стеклянной посудой металлическими приборами, клубная палатка с 60 дюймовой плазмой, зарядками всех видов, джи-эс-эм повторителем, пятью ноутами с интернетом(!). Те, кто был в развалинах сервиса на Эльбрусе, меня понимают.

С утра бодро открываю веки. На этом бодрость закончилась. Уши ударили по вискам, мозжечок отказался ловить спутники, выходов из палатки обнаружилось на два больше положенного. 5100, набранных всего за пару дней, дают о себе знать. Плетусь в туалет, с опаской проверяю его на наличие яков. Потом сразу к рации: «Нее… посижу еще денек!» — пытаюсь по увереннее проорать Саше. «Ну вот, верно, а то вчера я за тебя начал переживать» — ответил командор.

День полноценного трехразового питания и отдыха принес положительные результаты. И, следующим утром, вооружившись двумя «рабами», я нехотя выдвинулся в средний лагерь на 5900. Шерпа — это фамилия в паспорте тибетских мужчин. Имя им присваивают по дням недели, в которые они родились. Мне достались Вторник и Четверг. Вторнику было поручено указывать дорогу и помогать мне переносить фотоаппарат. Четвергу повезло меньше — он понес 20 кг моей горной снаряги прямиком в верхний лагерь на 6400.

Первый переход — самый сложный психологически. Идешь пару километров по большому кулуару, и кажется, что сейчас завернешь за поворот, а там уже будет лагерь! Ага, щщас! После кулуара как раз и открывается весь ужас: оказывается ты прошел только шестую часть пути, дальше рельеф «вверх-вниз», который физически убивает быстрее, чем любой цианид, и удлиняет путь в разы. Абрамов потом рассказал, что именно на этом повороте двое парней, со-биравшихся в этом году на вершину, развернулись, сказали спасибо и улетели первым классом в Москву. Всю дорогу я с аппетитом осматривал обгоняющих нас яков с грузами, с целью оседлать одного из них.

Уже в темноте, плюхнувшись в подготовленную палатку среднего лагеря, я четко понял, что если завтра идти вниз (как планировалось по программе) — я сразу присоединюсь к улетевшим москвичам. Отрапортовав командующему о том, что завтра я попытаюсь идти выше, в ответ услышал уже знакомое «Ну-ну…».

На следующий день, поплакавшись в рацию, что я не могу идти ни вверх, ни вниз, услышал от командора следующее: «Слышь, Зорин! Либо ты пишешь себе программу и ей следуешь, либо твою программу напишу я, и она у тебя закончится через полтора месяца на вершине Эвереста!» Оптимистично взбодренный, я таки начал спуск на 5100. Меня начали по-тихоньку обгонять соотечественники, спускающиеся на отдых с Северного Седла. Сначала обогнал какой-то дед в кедах и трениках с сорокакилограммовым рюкзаком. Он несся с такой скоростью, что поднимал за собой пылюку, как табун лошадей. Еще через час меня нагнал Абрамов, замыкающий колону спускающихся.

«Так! Маску с рожи стянул (глагол, естественно, был другим) мигом — она у тебя кислород забирает! Куртку расстегнул! Флис снял и сложил в рюкзак! Рюкзак Вторнику отдал быстро!» — командор был лаконичен. Эти нехитрые манипуляции минут через 15 ускорили мой темп почти вдвое. Оставшуюся до лагеря дорогу я приставал к Саше с какими-то глупыми расспросами.

Лагерь с двадцатью людьми — это совсем другое дело. Все сразу оживает, становится проще и оптимизм растет. К своему стыду я узнал, что обозвал дедуганом самого Николая Черного — легенду советского альпинизма, участника первой экспедиции СССР на Эверест в 1982 году (ту, где был и Сенкевич), самого старшего русского, взошедшего на вершину. Дядя Коля более 50 лет в горах, и даст фору любому из нас.

Поканючив вокруг Александра еще пару дней, я наконец получил долгожданную команду: «Бери, сколько тебе нужно кислорода, Вторника, Четверга, нет, лучше — Пятницу, и вали вверх!!»

У меня был еще один изощренный план моего спасения. Накануне я договорился с одним из Белдыевых (международное название местного населения в любом месте шарика) насчет проката яка аж до лагеря на 6400. Это увеличивало мои шансы на успех в разы! Когда Белдыев узнал мой вес (который держится в пределах FM-диапазона), он долго сокрушительно качал головой (як обычно тащит поклажу в 40 кило) и пообещал найти мне самое большое животное. Я его, как мог, успокоил, сказав, что знаю, как его кормить и не раз это делал.

И вот, в 8 утра у моей палатки паркуют транспорт. Белдыев аккуратно показал, как правильно взбираться на такси. Сидеть можно только на заднем мосту, поскольку в центральном салоне у яка большой хрящ (типа кардана) который, мягко говоря, мешает держать равновесие. Но як был гораздо умнее меня. Как только я оккупировал его зад, он грустно так обернулся на меня (взглядом того, из сортира) и медленно так (чтобы я успел соскочить), начал заваливаться на правый бок! Так я остался без такси, а Белдыев без бабла.

За счет нескольких дней акклиматизации, переход в средний лагерь прошел менее драматично. И при выходе на 6400  я по совету доктора экспедиции (заботливо рассказавшего мне о компенсаторных явлениях), учитывая мой центнер веса и всего неделю на горе, уже одел кислородную маску. Подача: 2 литра кислорода в минуту улучшает настроение, и заставляет ваши корявочки шевелиться гораздо быстрее! С этого момента кислород с лица я практически не снимал до возвращения на 5100. Попса, но другого выхода не было. В адванс-лагере стоит город номер два, построенный Абрамовым. Фасилитис все теже. размах чуть меньше. Всего в лагере 300 палаток всех экспедиций на площади в пару гектар. Поужинав, я впал в палаточный анабиоз, держа кулаки за завтрашнюю хорошую погоду.

С утра меня вооружили молодым Белдыевым — мастером спорта по Седлу. Чем выше Гималаи, тем больше времени уходит на одевание ботинок. В этот раз, стоя в палатке раком, у меня ушло около часа на облачение в комбез, подвеску, кислород и прочую ерунду. Погода стояла отличная.

Моя крейсерская скорость в горах — это 100 метров высоты за 1 час. За пару часов я добрел до того места, где стоят бочки всех экспедиций с кошками. Пузо не позволяло справиться с этой процедурой самостоятельно, но Белдыев (видимо. привыкший к мерзким тучным клиентам) за пару минут справился с моей обувкой. Далее происходит самое страшное (сравнимое даже с яком в Тингри). Ты проходишь еще сто метров по прямой и упираешься в 400-метровую стенку из льда и снега. И с этой стенки к тебе спускается тонкий шнурочек. А в руках у тебя жумар (маленькая такая железячечка). Ты смотришь на этот жумар, на шнурок, на Белдыева, на те две черных точки посредине стенки, в которые превратились люди на таком расстоянии (и за два часа они почти не продвинулись вверх). И думаешь: «Бл*! Ну почему ты не поехал на Сейшелы, куда тебя звали друзья!!!» Сидя в клубной палатке Дядя Коля говорил: «Да какая же это стенка. Так — тьфу! Там, даже, кое где, можно шагать на полусогнутых по траверсу!»

Все еще не веря, что я это делаю — встегиваюсь в веревку. Бо-дро делаю пару вгрызаний кошками в лед. Белдыев улыбается, радуясь моим успехам — он понял, что есть шанс вернуться в лагерь до рассвета. Следующие 6 часов проходят очень скучно: бросаешь жумар левой рукой на пол метра — 10 глубо-ких вдохов — левую кошку втыкаешь в снег — 7 глубоких вдохов — правой кошкой долбишь — 8 глубоких вдохов — еще 10 глубоких вдохов типа перерыва — и снова бросаешь по веревке жумар. Все это вперемешку со стандартным пероральным набором «су*а, бл* — как тяжело». Мастер Белдыев еще пару дней оборачивался, когда слышал эту конструкцию, думая что я его зову.

Временами попадаются точки крапления страховочного шнурка. Медленно перестегиваясь — ты типа отдыхаешь. Временами, из жалости, эту процедуру за тебя делает Белдыев. Он очень профессионален. На вопрос: «сколько же (бл*) еще осталось» — всегда вскидывает руку вверх и говорит, что за следующим айсбергом уже Седло. Естественно, за айсбергом — только следующий айсберг. По дороге удается обогнать какого-то индуса, ползущего на минимальной подаче кислорода, и немца, пыхтящего без маски. Норматив от 6400 до Седла — 5 часов без кислорода. У меня только на 400 метров стенки ушло почти 6.

Дополз. North Col!! Поднимаешь руку и кажется, что ты трогаешь вершину Эвереста. Пролетают мысли: дать Белдыеву еще сотку, запастись кислородом и двинуть дальше. Делаю пару фоток, подпрыгиваю с джипиэсом повыше, фиксирую на дивайсе 7040. сжираю какой-то шоколад, отмахиваюсь от Белдыева — типа посижу еще минутку, и вниз! Молча обмениваемся улыбками с долезшим немцем. Ползя вниз, вижу, что у индуса закончился кислород, и инструктор в одиночку тащит его обратно.

Уже в темноте добираемся до 6400. Опять докладываюсь в рацию. «Никому не говори, что у тебя ушло всего 9 дней, это вредно для здоровья!» — после поздравления сказал Саша.

Вечером следующего дня я уже сидел на 5100, во вновь собравшейся после отдыха компании, идущей на вершину. Рожа моя чуть зажарилась на спуске — и Дядя Коля отвесил самый сильный для меня комплимент — «А ты таки чуть почернел, Зорин!» Еще через месяц, я сидел на сходке в той же компании в Москве, в логове клуба «7 вершин». Хитрый Абрамов выставил на аукцион синюю олимпийку Николая Черного с гербом СССР, в которой он в 1982 году шел на вершину. Я, в азарте, выгреб весь кэш из кошелька и в тяжелой борьбе все-таки вырвал олимпийку себе.

Временами я ее одеваю. Она сильно колется, (как и та в которой я ходил на физкультуру в школе), напоминая, что оставшиеся 1848 метров Эвереста очень меня ждут.

[/vc_column_text][/vc_column][/vc_row]